— Когда ты осознала, что алкоголь стал проблемой для тебя?

— В 30 лет я попала в реабилитацию на 28 дней. Меня просто посадили на антидепрессанты и снотворное. Три года после того я не пила, но зависимость перешла в спорт: тренировалась дважды в день, паниковала, если пропускала. Это было то же навязчивое поведение, просто без алкоголя.

— Как этот срыв повлиял на твою жизнь?

— Я очень навредил себе за это время. Сильнее, чем за несколько лет употребления. От меня отвернулись буквально все, со мной не хотели разговаривать, избегали встреч. Даже двоюродный брат, который воспитывал меня как отец. Он всю жизнь решал за меня какие-то проблемы, вопросы. А тут всё.

Я позвонил ему в употреблённом состоянии, и он сказал: «Я тебе не брат, не звони мне больше, не хочу тебя слышать».

Только мама от меня не отказалась. Во-первых, она созависимая. Во-вторых, я у неё единственный ребёнок. И это в том числе спасло мою жизнь. В Рождество, когда я сидел у соупотреба дома, мама произнесла по телефону: «Слушай, ничего не говори, просто езжай домой, мы всё решим».

Мне было страшно. У нас две квартиры на одной лестничной площадке друг напротив друга. В одной все отмечали Рождество, а я приехал к себе. Аккуратненько открыл дверь, кинул вещи в стирку, сам залез под одеяло и ждал. Ждал, наверное, какого-то чуда, решения моего вопроса. Потому что я уже и с наркотиками не мог жить, и без наркотиков. Даже когда всё было – в плане веществ, финансов – меня это не радовало.

Более-менее я пришёл в себя. Мне никаких врачей не вызывали. Я на сухую перекумаривался от наркотиков две недели дома. Мама созвонилась с братом, не знаю, как она его уговорила, но он согласился найти реабилитационный центр для меня. Так я поехал в «Верный шаг».

Брат был настроен жёстко. Он сразу предупредил консультантов: «Если будет моросить, мне можете не звонить, применяйте физическую силу». На что консультанты ответили: «Ты уже пытался повлиять на брата такими методами, и у тебя ничего не получилось. Значит мы будем применять другие методы. Без физического воздействия, но будем разбирать его морально».

Меня привезли мама, брат и моя дочка. Дочке на тот момент было 11 лет. С восьми лет она знала, что папа либо в тюрьме, либо в реабилитации. Она прекрасно понимала, что происходит.

— На сколько месяцев ты согласился ехать изначально?

— С мамой была договорённость, что я еду выздоравливать на полный курс. И подсознательно я понимал, что меньший срок мне не поможет. Но в моей голове почему-то остался срок два месяца. Думал, восстановлюсь за это время и спокойно поеду домой.

По истечении двух месяцев, когда я писал технологию звонка, я описывал, как буду добираться до дома на Убере или на Яндексе. Меня позвали в консультантскую и сказали:

— Ром, мы, возможно, чего-то не знаем?

— В смысле? – ответил я.

— Ну ты описал, как будешь добираться до дома.

— Да, я собираюсь домой.

— Ром, успокойся, иди выздоравливай, — сказали мне консультанты. – Прими ситуацию такой, какая она есть.

— После этого разговора ты решил остаться в центре?

Когда я собирался домой, это моё заболевание диктовало свои условия. Но после разговора с консультантами я позвонил брату, позвонил маме и попросил оставить меня на полный курс, что бы я ни говорил. Мне нужно было пройти этот путь от начала до конца, потому что я устал. Возраст не маленький, надо жить, а не существовать. У меня ребёнок, а работы нет, вообще ничего нет под ногами. Поэтому я остался выздоравливать.

— Долго ты находился в центре?

— Полный срок выздоровления составил 18 месяцев. 15 месяцев я был в реабилитации и три месяца проходил программу ресоциализации. Это когда пять дней в центре и пять в городе.

В городе я выполнял точно такие же мероприятия, как и в центре – умывался, заправлял кровать, принимал холодный душ, молился, завтракал и т.д. Жил по расписанию. Плюс посещал анонимные группы и встречался с куратором. Я и по сей день выполняю действия, которые выполнял во время реабилитации.

Потом, после пяти дней проживания в городе, я возвращался в центр, волонтёрил, передавал свои знания, делился опытом с ребятами. Я никуда не торопился, все шаги сдавал одному человеку – программному директору. Считал, если уж разбирать, то разбирать до конца и детально.

— Роман, как ты относишься к молитве?

— Если раньше я ходил в церковь просто так, потому что вся семья идёт, то сейчас я проваливаюсь в какое-то трансовое состояние и разговариваю с Богом как я его понимаю в своей душе. Мне это очень комфортно и помогает. Такой навык я приобрёл в реабилитации.

– Роман, с какими ещё сложностями ты столкнулся на первых этапах выздоровления?

До четырёх месяцев я ходил улыбался, засмеивал всё. При этом просто считал себя позитивным человеком. После применения определённых «санкций» в отношении меня – когда убрали ритуалы, которыми я пользовался: зарядку, спорт, обливание – мне стало плохо, я срывался, кричал. Специалисты донесли до меня, что весь негатив, накопленный внутри, я прорабатывал через один инструмент, не применяя остальные инструменты программы, которые давались зависимым людям в процессе выздоровления.

Месяца два у меня не было спорта, я научился пользоваться другими инструментами. Также я нашёл время помогать группе, и у меня появилось личное время – я начал читать. Таким образом моё выздоровление вышло на новый уровень.

— Роман, ты говорил, что употреблял наркотики. Были ещё какие-то зависимости?

Игромания, алкоголизм, наркомания, сексоголизм. С каждой зависимостью я разбирался в центре. Раньше я вообще не считал, что мне вредят алкоголь и марихуана, например. Но персонал давал мне определённые проработки, после которых я увидел, что к употреблению тяжёлых наркотиков пришёл поэтапно, начиная с тех самых алкоголя и марихуаны.

Марихуану я курил с 13-14 лет. Мне нравилось. Алкоголь тоже в классе восьмом попробовал. Но не скажу, что он меня сильно прельщал. Я слабый на алкоголь, и вот это состояние опьянения меня не привлекало. В 17 в моей жизни появились кокаин и клубные наркотики, мефедрон, соль, с 19 я периодически употреблял героин. В 21 год уже плотно на нём сидел.